Ночью сибирские полки дивизии под командованием полковника Гуртьева заняли позиции. Завод всегда выглядел сурово, но то, что предстало перед глазами дивизии в октябряское утро 1942 года, казалось особенно жестоким. Темные массивы цехов, рельсы, блестящие от влаги и местами покрытые ржавчиной, груды разрушенных товарных вагонов, навалившиеся стальные стволы, разбросанные по обширному, словно центральная площадь города, заводскому двору, холмы красного шлака, уголь, могучие трубы, во многих местах прошитые немецкими снарядами. На асфальтовой площадке виднелись воронки от авиационных бомб, вокруг лежали стальные осколки — искаженные взрывной силой, будто тонкие куски ткани. Полкам предстояло занять этот завод и держать его до конца. За спинами воинов лежала холодная темная Волга. Ночью саперы пробивали асфальт и кирками выдалбливали окопы в каменистой почве, прорубали бойницы в толстых стенах цехов, в подвалах разрушенных зданий устраивали укрытия. Маркелов и Михалев держали передовую. Один из КП размещался в забетонированном канале, проходившем под корпусами главных цехов. Сергеенко охранял участок глубокой балки, тянувшейся через заводские поселки к Волге — солдаты и командиры прозвали ее «логом смерти». За спинами была холодная Волга и судьба России. Дивизии предстояло стоять насмерть.
Первая мировая война стоила стране больших потерь, но тогда нагрузка противника делилась между двумя театрами — Западом и Востоком. В этой войне вся тяжесть удара германского нашествия легла на Россию. В 1941 году германские полки шли от моря до моря. В 1942-м немцы сконцентрировали основное давление на юго?восточном направлении. То, что раньше распределялось между двумя фронтами, в этом году обрушилось на Сталинград и Кавказ. Более того, здесь в Сталинграде немцы усилили давление: они закрепили позиции в южной и центральной частях города и направили основной огонь миномётов, тысяч орудий и авиации на северную часть — промышленный район и завод «Баррикады». Немцы рассчитывали, что люди не вынесут такого натиска, что не найдется сердец и нервов, способных выдержать ад огня, визжащего металла, содрогающейся земли и свирепого воздуха. Тут были сосредоточены все мучительные средства германского милитаризма — тяжёлые и огнемётные танки, шестиствольные миномёты, пикировщики с воющими сиренами и фугасами. Автоматчиков снабдили разрывными пулями, артиллерию и миномётчиков — термитными снарядами. Тут была артиллерия всех калибров — от противотанковых полуавтоматов до тяжёлых дальнобойных орудий. Тут бросали мины, похожие на безобидные шарики, и воздушные торпеды, оставлявшие воронки, сравнимые с двухэтажным домом. Ночью светило от пожаров и ракет, днём — густой дым от горящих строений и дымовых шашек маскировщиков. Грохот был непрерывным, а краткие паузы звучали ещё зловещей. Если мир преклоняется перед героизмом русских войск и восхищается защитниками Сталинграда, то и сами бойцы Шумилова говорили с уважением: «Люди держат заводы — страшно и восхитительно: над ними день и ночь висит шквал огня, дыма, пикирующие самолёты, но Чуйков стоит».
В хмурое осеннее утро сибирская дивизия Гуртьева заняла оборону. Сибиряки — крепкие, закалённые люди, привычные к холоду и лишениям, немногословные, требовательные к порядку и дисциплине, прямые в речи. Это надёжные, крепкие бойцы. В молчаливом труде они кололи кирками каменистую землю, точили амбразуры в стенах цехов, устраивали блиндажи, окопы и ходки, готовясь к смертельной защите. Полковник Гуртьев — сухощавый пятидесятилетний человек — ещё в 1914 году, бросив второкурсное обучение в Петербургском политехническом институте, ушёл добровольцем в русско?германскую войну. Служил артиллеристом, сражался под Варшавой, Барановичами, Чарторийском. Двадцать восемь лет он посвятил военному делу, участвовал в боях и учил командиров. Два его сына ушли лейтенантами на фронт. В далёком Омске остались жена и студентка?дочь. В этот тревожный и торжественный день полковник вспомнил о сыновьях, о семье, о множестве воспитанных им молодых офицеров и о своей долгой, скромной военной жизни. Пришёл момент, когда все принципы военной науки, долга и морали, которые он с суровой последовательностью вбивал в солдат и учеников, должны были пройти проверку, и он с волнением смотрел на лица бойцов — сибиряков из Омска, Новосибирска, Красноярска, Барнаула, с которыми ему суждено было отражать удары врага.
Дивизия подошла к рубежу опытной и подготовленной. Полковник Гуртьев скрупулёзно готовил бойцов: ночные штурмовые учения, «прокладывание» под танками, долгие марши — всё это, как он знал, только часть тяжести, гораздо тяжелее окажется сама война. Он верил в стойкость сибирских полков: проверял её в пути, где произошёл лишь один случай — боец уронил винтовку, соскочил с поезда, побежал три километра, догнал эшелон и вернулся с оружием; проверил выносливость в степи под Сталинградом, где неопытные люди спокойно отбили внезапную атаку тридцати немецких танков; проверил в последнем марше к Сталинграду, когда за двое суток преодолели двести километров. И всё же с тревогой смотрел он на лица командиров и солдат, вставших на главный рубеж против направления главного удара.
Едва дивизия вкопалась в каменистую землю Сталинграда, едва штаб ушёл в глубокую штольню, выдолбленную в песчаной скале над Волгой, едва была протянута проволочная связь и заработали радиопередатчики, как рассвело — и немцы открыли огонь. Восемь часов подряд пикировали «Юнкерсы?87»: волна за волной заходили в атаку, восемь часов выли сирены, свистели бомбы, земля содрогалась, рушились остатки зданий, в воздухе клубами стояли дым и пыль, рвались осколки. Кто пережил вопль воздуха, раскалённого авиабомбой, кто испытал накал стремительного десятиминутного налёта, тот поймёт, что значит восемь часов непрерывного бомбёжки пикирующих бомбардировщиков. Сибиряки отвечали всем, что у них было: винтовочными залпами, пулемётными очередями, короткими ударами противотанковых ружей и точной огневой работой зениток. Казалось, всё живое должно быть сломлено, но дивизия, закопавшись в землю, не согнулась и продолжала упорно стрелять. Немцы привели в действие тяжёлые миномёты и артиллерию — шипение мин и вой снарядов присоединились к свисту и грохоту падения бомб. Так продолжалось до ночи. В печальной суровой тишине красноармейцы хоронили погибших товарищей. Это был первый суровый день обороны. Всю ночь не утихали немецкие батареи, и спали немногие.