Ночью сибирские полки дивизии под командованием полковника Гуртьева заняли оборонительные позиции. Завод всегда производил суровое впечатление, но утро октября 1942 года открывало перед глазами бойцов картину еще более жестокую. Темные массивы цехов, рельсы, блестящие от влаги и уже местами покрытые окислением, нагромождение разбитых товарных вагонов, груды стальных стволов, разбросанных по обширному заводскому двору, словно главной городской площади, холмы красного шлака и уголь, могучие трубы фабрики, в ряде мест пробитые снарядами. На асфальтированной площадке виднелись воронки от авиабомб, повсюду лежали лоскуты стальной обшивки, разорванные взрывом, словно тонкий лоскут ситца. Дивизии предстояло удерживать завод до последней возможности. За спиной простиралась холодная, темная Волга. Ночью саперы ломали асфальт и кирками выдалбливали окопы в каменистой почве, прорубали амбразуры в толстых стенах цехов, обустраивали убежища в подвалах разрушенных построек. Полки Маркелова и Михалева обороняли заводные корпуса; один из командных пунктов располагался в бетонированном канале под основными цехами. Полк Сергеенко прикрывал глубокую балку, идущую через заводские поселки к Волге — бойцы и командиры называли ее «логом смерти». Да, за спиной была ледяная Волга, за спиной лежала судьба России. Дивизии предстояло держаться до конца. Первая мировая война стоила России больших потерь, но тогда удар противника делился между Западным и Восточным фронтами. В этой войне Германия обрушила главный натиск на одну страну — Россию. В 1941 году немецкие части продвигались от моря до моря; в 1942-м немцы сосредоточили свои силы в юго?восточном направлении. То, что в прошлой войне распределялось на два огромных фронта, сейчас обрушилось молотом на Сталинград и Кавказ. Но и это было не всё: в Сталинграде немцы вновь сосредоточили наступление, закрепили успехи на юге и в центре города и направили всю огневую мощь — минометы, тысячи орудий и авиацию — на северную часть города, где находился завод «Баррикады». Немцы рассчитывали, что люди не выдержат этого кошмара огня, свистящих трасс, потряхивающейся земли и дикой воздушной атаки; будто бы ни одно сердце и никакие нервы не смогут вынести такой ад. Тут был собран весь дьявольский арсенал германской военной машины — тяжелые танки с огнеметами, шестиствольные минометы, пикирующие бомбардировщики с воящими сиренами, фугасные и осколочные бомбы. Пулеметчикам выдавали разрывные пули, артиллеристам и минометчикам — термитные снаряды. Здесь была сконцентрирована артиллерия от малокалиберных противотанковых орудий до тяжёлых дальнобойных пушек. Бросали мины, похожие на безобидные цветные шарики, и воздушные торпеды, вырывающие ямы размером с двухэтажный дом. Ночью место освещали пожары и ракеты, днем — дым от горящих зданий и дымовые шашки маскировщиков делал обстановку мрачной. Грохот боя был плотным и постоянным, а редкие минуты тишины казались ещё страшнее. Если весь мир преклоняется перед героизмом русских войск и восхищенно говорит о защитниках Сталинграда, то и здесь, в самом городе, бойцы Шумилова с уважением произносят: «Вот люди держат заводы. Страшно и удивительно: над ними день и ночь висит туча огня, дыма, пикировщики, а Чуйков стоит». Слова «направление главного удара» для военного человека полны тяжести и ужаса — не случайно в хмурое осеннее утро у завода встала на оборону сибирская дивизия полковника Гуртьева. Сибиряки — крепкие, закалённые люди, привычные к холоду и лишениям, молчаливые, требовательные к порядку и дисциплине, прямые в речи. Они в тишине кололи кирками каменистую землю, рубили амбразуры, рыли блиндажи и траншеи, подготавливали смертную оборону. Полковник Гуртьев, сухощавый пятидесятилетний офицер, добровольно ушёл в войска в 1914 году со второго курса Петербургского политехнического института. Будучи артиллеристом, он сражался с немцами под Варшавой, под Барановичами и Чарторийском. Двадцать восемь лет своей жизни он отдал военному делу, участвовал в боях и преподавал командному составу. Два его сына ушли на фронт лейтенантами. В далёком Омске остались жена и студентка?дочь. В этот торжественный и тревожный день полковник мысленно вернулся к сыновьям, к жене и дочери, к многим воспитанным им молодым офицерам и к своей долгой, скромной жизни. Настал час, когда все принципы военного дела, чести и долга, которые он безукоризненно вбивал в своих учеников и сыновей, должны были пройти проверку, и с волнением полковник смотрел на лица бойцов — сибиряков из Омска, Новосибирска, Красноярска, Барнаула — тех, с кем ему предстояло отражать удары врага. Сибиряки пришли к обороне хорошо подготовленными: дивизия прошла серьёзную школу перед выходом на фронт. Полковник Гуртьев требовательно и умно готовил бойцов, понимая, что учеба, сколь бы тяжела ни была — ночные штурмы, «прокатывание» танками, многокилометровые марши — всё же легче настоящей войны. Он верил в стойкость сибирских полков и проверял её в походе, где за весь путь случилось лишь одно экстренное происшествие: боец уронил винтовку, соскочил с поезда, поднял её и бежал три километра, чтобы догнать эшелон. Он убедился в стойкости людей на сталинградской степи, когда необстрелянные солдаты встретили внезапную атаку тридцати танков; проверил выносливость во время марш?перехода к Сталинграду, когда за двое суток прошли двести километров. И всё же с тревогой он смотрел на лица командиров и бойцов, выходивших на главный рубеж, зная, что значит стоять на линии главного удара. Гуртьев доверял своим штабным офицерам. Молодой начальник штаба, полковник Тарасов, мог сутками сидеть в трясущемся блиндаже, работая с картами, планировать сложные боевые действия; его прямота и жёсткость суждений, умение смотреть правде в глаза базировались на железной вере. В этом небольшом сухощавом человеке с лицом и манерами крестьянина горела неукротимая сила духа и мысли. Заместитель командира дивизии по политчасти Свирин обладал твёрдой волей, острым умом и аскетичной простотой; он умел сохранять спокойствие и даже улыбаться там, где многие уже теряли надежду. Командиры полков Маркелов, Михалев и Чамов были предметом гордости для полковника: он верил им, как себе самому. О храбрости Чамова, несгибаемой воле Маркелова и замечательных нравственных качествах Михалева, любимца полка и отечески заботливого командира, в дивизии говорили с любовью и восхищением — но всё равно Гуртьев тревожился: он знал, что такое направление главного удара и что значит держать великую сталинградскую линию обороны. «Выдержат ли?» — думал он. Едва дивизия зарылась в каменистую почву, едва дивизионное управление ушло в штольню в песчаной скале над Волгой, едва была протянута проволочная связь и заработали радиостанции, как наступил рассвет — и немцы открыли огонь. Восемь часов подряд пикировали «Юнкерсы?87» по обороне дивизии: волна за волной летели самолёты, выли сирены, свистели бомбы, земля дрожала, рушились остатки зданий, в воздухе клубились дым и пыль, разрезали небо осколки. Тот, кто слышал вопль горячего воздуха от падающей бомбы, тот, кто испытал на себе напряжение стремительной десятиминутной атаки пикировщиков, поймёт, что значит восемь часов непрерывной воздушной бомбардировки. Восемь часов сибиряки отбивали удары самолётов всеми средствами: винтовочные залпы, пулемётная очередь, короткие выстрелы противотанковых ружей и мерная стрельба зениток — земля под ними упрямо отвечала огнём. Казалось, всё живое должно быть сломлено, но дивизия, ушедшая в землю, не согнулась; она продолжала упрямо стрелять. Немцы ввели в бой тяжёлые полковые минометы и артиллерию: шипение мин и вой снарядов слились с ревом сирен и разрывами авиационных бомб. Так шёл бой до ночи. В печальном молчании красноармейцы хоронили погибших товарищей — это был первый тяжёлый день. Всю ночь не умолкали немецкие артиллерия и минометы, и большинство людей почти не спали.