Ночью сибирские полки дивизии под командованием полковника Гуртьева заняли позиции. Завод всегда казался суровым и неприступным, но осенним утром 1942 года взорам защитников предстала еще более мрачная картина. Темные массивы цехов, рельсы, блестящие от влаги и местами потемневшие от ржавчины, груды разбитых товарных вагонов, кучи стальных труб, хаотично раскиданные по обширному заводскому двору, холмы красного шлака, угольные кучи, массивные заводские трубы, во многих местах пробитые немецкими снарядами. По асфальтированной площадке темнели котлованы от авиационных бомб, повсюду лежали стальные осколки, разорванные взрывом, как тонкие лоскутки ткани. Дивизии предстояло удерживать этот завод ценой жизни. За их спинами — холодная, мрачная Волга. Ночью саперы взламывали асфальт и кирками долбили окопы в каменистой почве, в толстых стенах цехов прорубали амбразуры, в подвалах разрушенных зданий обустраивали укрытия. Полки Маркелова и Михалева держали оборону непосредственно на заводе. Один из командных пунктов разместился в бетонном канале, проходившем под корпусами главных цехов. Полк Сергеенко прикрывал низкую, глубокую балку, которая тянулась через заводские поселки к Волге — бойцы и командиры называли ее «логом смерти». И правда, за спинами была ледяная Волга, за спинами — судьба Родины. Дивизии предстояло стоять насмерть. Первая мировая война принесла России огромные потери, но тогда противник разделял свои силы между Западным и Восточным фронтами. В нынешней войне тяжесть удара легла целиком на Россию. В 1941 году немецкие части двигались от моря до моря; в 1942-м они сосредоточили свой основный натиск на юго?восточном направлении. То, что раньше распределялось между двумя фронтами великих держав и что в прошлом году давило на Россию по всей трехтысячекилометровой линии, этим летом и осенью обрушилось молотом на Сталинград и Кавказ. Более того, здесь, в самом Сталинграде, немцы опять сконцентрировали наступление: они стабилизировали свои позиции в южной и центральной части города и обрушили всю жестокость огневой мощи — бесчисленные минометные батареи, тысячи орудий и авиация — на северные кварталы, на завод «Баррикады», стоящий в промышленном центре. Немцы рассчитывали, что люди не выдержат такого натиска, что не найдется сердец и нервов, которые устоят перед адом огня, визгом металла, землетрясениями от взрывов и безумной разрушительной стихией воздуха. Здесь был сосредоточен весь дьявольский арсенал германского милитаризма — тяжелые танки, оснащенные огнеметами, шестиствольные минометы, полчища пикирующих бомбардировщиков с воющими сиренами, фугасные и осколочные бомбы. Стрелки перевели на разрывные пули, артиллеристы и минометчики — на термитные снаряды. Здесь стояла германская артиллерия — от малокалиберных противотанковых полуавтоматов до тяжелых дальнобойных пушек. Сбрасывали мины, похожие на безобидные зеленые и красные мячики, и воздушные торпеды, оставлявшие воронки высотой с двухэтажный дом. Ночью местность освещали пожары и ракеты, днем она тонула в дыму горящих зданий и дымовых шашек немецких маскировщиков. Грохот был густым, как сама земля, а минуты затишья казались еще более зловещими. И если мир склоняет головы перед мужеством русских войск, если восхищенно говорят о защитниках Сталинграда, то прямо здесь, на уровне городской обороны, бойцы Шумилова с уважением произносят: «Вот люди держат заводы. Страшно и удивительно смотреть: день и ночь над ними тучи огня, дыма и пикирующих самолетов, а Чуйков стоит». Слова «направление главного удара» для военного человека звучат грозно и тяжело — и неудивительно, что именно в мрачное осеннее утро у заводских ворот встала в оборону сибирская дивизия полковника Гуртьева. Сибиряки — коренастые, закаленные люди, привычные к холодам и лишениям, немногословные, приверженные порядку и дисциплине, суровые в общении. Надежные, крепкие личности — они в молчаливом напряжении били кирками каменистую землю, рубили амбразуры в стенах цехов, выкапывали блиндажи, строили окопы и коммуникации, готовя смертельную оборону. Полковник Гуртьев, сухощавый человек около пятидесяти лет, в 1914 году, будучи студентом Петербургского политехнического института, добровольно ушел на войну с Германией. Был артиллеристом, сражался под Варшавой, Барановичами, Чарторийском. Двадцать восемь лет посвятил армии: воевал, учил командиров. Два его сына ушли на фронт лейтенантами. Вдалеке, в Омске, остались жена и дочь?студентка. В этот торжественный и мрачный день полковник думал о сыновьях, о семье, о воспитанных им сотнях молодых командиров и о своей долгой, скромной, трудовой жизни. Пришло время, когда все военные принципы — наука, мораль, долг — которые он постоянно прививал своим сыновьям, ученикам и сослуживцам, должны найти проверку в деле; и с волнением он вглядывался в лица солдат?сибиряков — омичей, новосибирцев, красноярцев, барнаульцев, с которыми предстояло отражать удары врага. Сибирские подразделения подошли к рубежам хорошо подготовленными. Дивизия прошла жесткую школу, прежде чем вступить на фронт; полковник Гуртьев требовательно и умно, иногда беспощадно, тренировался с бойцами. Он понимал, что учеба, хоть и трудна — ночные штурмы, танковая отработка, долгие переходы — все же не сравнить с суровостью настоящей войны. Он верил в стойкость сибирских полков. Испытания начались в пути: было лишь одно исключительное происшествие — солдат уронил винтовку из поезда, прыгнул вниз, поднял оружие и три километра бежал до станции, чтобы догнать эшелон. Он видел, как необстрелянные люди в сталинградской степи спокойно отразили внезапную атаку тридцати немецких танков. Он проверил их выносливость в последнем марше к Сталинграду, когда люди за двое суток прошли двести километров. И все же с тревогой смотрел полковник на лица командиров и бойцов, вышедших на главный рубеж — на направлении главного удара. Гуртьев доверял своим офицерам. Молодой, неустанный начальник штаба полковник Тарасов мог днями и ночами сидеть в сотрясаемом взрывами блиндаже над картами и планировать сложную операцию; его прямолинейность, беспощадность в суждениях и привычка смотреть правде в глаза, какой бы горькой она ни была, опирались на железную веру. В этом небольшом сухом человеке с крестьянским лицом и руками жил неукротимый ум и дух. Заместитель по политчасти Свирин обладал крепкой волей, тонким умом и аскетичной скромностью; он умел сохранять спокойствие и улыбку даже там, где другие теряли их. Командиры полков Маркелов, Михалев и Чамов были для Гуртьева опорой: он верил им как самому себе. В дивизии с любовью и восхищением говорили о хладнокровной храбрости Чамова, о несгибаемой воле Маркелова, о душевных качествах Михалева — заботливого, мягкого, любимца полка, не знавшего страха. Тем не менее полковник с тревогой смотрел на их лица, потому что знал: держать направление главного удара — особая ответственность. «Выдержат ли?» — размышлял он. Едва дивизия зарылась в каменистую почву Сталинграда, едва управление дивизии ушло в глубокую штольню, высеченную в песчаной скале над Волгой, едва проложили проволочную связь и заработали радиопередатчики, связавшие командные пункты с артиллерией на позициях в Заволжье, как наступил рассвет — и немцы открыли огонь. В течение восьми часов «Юнкерсы?87» пикировали на оборону дивизии: без перерыва шли волна за волной немецкие самолеты, сирены визжали, бомбы свистели, земля дрожала, рушились оставшиеся кирпичные постройки, в воздухе клубились дым и пыль, разрывались осколки. Тот, кто слышал визг воздуха, раскаленного бомбой, тот, кто испытал напор стремительного десятиминутного налета, поймет, что означают восемь часов непрерывной бомбежки пикировщиков. В течение всего этого времени сибиряки отражали атаки всеми доступными средствами, и, наверное, у немцев зарождалось отчаяние, когда эта заводская земля, окутанная черной пылью и дымом, упрямо отвечала винтовочными залпами, пулеметными очередями, короткими ударами противотанковых ружей и огнем зениток. Казалось, все живое должно быть сокрушено, но дивизия, зарывшись в землю, не сломалась, а продолжала вести упорный огонь. Немцы ввели в дело тяжелые ротные минометы и артиллерию; шипение мин и вой снарядов добавились к сиренам и взрывам авиационных бомб. Это продолжалось до ночи. В печальном молчании красноармейцы хоронили павших товарищей. Это был только первый день — своеобразное новоселье в новой обороне. Всю ночь не утихали немецкие артиллерия и минометы, и немногие могли спокойно уснуть в ту ночь.